Проходя свой путь

От лица Елены:

Очень долгое время я верила, что к боли можно привыкнуть так же, как привыкают к зимнему ветру, проникающему сквозь щели в окнах, или к старым шрамам, ноющим перед дождём.

В стае Морозного Хребта меня не просто недолюбливали. Меня считали ошибкой, которая каким-то чудом пережила рождение.

Моим отцом был Альфа Александр, но статус его дочери никогда меня не защищал, потому что моя мать была ведьмой, а в стае, где чистая волчья кровь почиталась превыше всего, моя смешанная кровь стала преступлением, которое никому не нужно было доказывать, прежде чем наказать меня за него.

Когда я была младше, то часто задавалась вопросом, относились бы они ко мне иначе, если бы моя волчица пробудилась рано, если бы я обратилась под луной, как и ожидалось от любого ребёнка с кровью Альфы, если бы мои когти были достаточно острыми, а вой – достаточно громким, чтобы заставить их забыть о моей ведьминской половине.

Но год за годом ничего не происходило.

Гибрид.

Ублюдок.

Проклятие.

Эти слова преследовали меня в коридорах дома стаи и на тренировочном поле. Моя сводная сестра Алина преуспела в этом ещё больше; ей никогда не нужно было поднимать на меня руку, ведь она могла настроить против меня целую комнату одним лишь милым, полным жалости взглядом.

К тому времени, как мне исполнилось двадцать два, я уже научилась опускать глаза, когда старейшины смотрели на меня с отвращением, игнорировать слуг, шепчущихся о том, что я проклята, и притворяться, будто нежная улыбка моей мачехи Дарьи не ранит сильнее открытой жестокости, потому что она всегда появлялась перед тем, как мачеха самым мягким голосом напоминала мне, что я должна быть благодарна стае за то, что мне всё ещё позволяют здесь оставаться.

Единственной причиной, по которой я окончательно не сломалась под гнётом всего этого, был Борис. Он так долго был моей надеждой, что я уже не знала, как отделить его от самой идеи выживания.

Борис был самым сильным молодым воином в нашей стае, красивым, вызывающим восхищение и уважаемым так, как меня никогда не уважали.

«Когда она появится, Елена, – бывало, шептал он, касаясь губами моих шрамов, словно они были чем-то драгоценным, а не доказательством каждого перенесённого мной наказания, – все, кто смотрел на тебя свысока, пожалеют об этом».

И я ждала.

Ждала в свой восемнадцатый день рождения, когда большинство волков обращались впервые, а я не чувствовала ничего, кроме тишины под кожей. Ждала в девятнадцать, двадцать и двадцать один год, пока разочарование стаи перерастало в насмешки, а глаза моего отца становились всё холоднее с каждым взглядом на меня. Ждала до своего двадцать второго дня рождения, последней ночи, когда оборотень ещё мог пробудиться, прежде чем его признают навсегда неполноценным.

Сегодняшняя ночь была моим последним шансом.

Под полной луной, в окружении волков, которые собрались не столько для того, чтобы стать свидетелями моего пробуждения, сколько для того, чтобы насладиться моим окончательным провалом, я стояла босиком в ритуальном круге и заставляла себя не дрожать. Серебряная чаша передо мной отражала лунный свет, песнопения старейшины то нарастали, то стихали, словно далёкий гром, а где-то за толпой Борис смотрел на меня с выражением, которое я отчаянно хотела считать любовью.

Затем ритуал завершился.

Ничего не произошло.

Несколько волков рассмеялись.

Моя мачеха вздохнула так, словно моя неудача доставила ей личные неудобства, Алина опустила глаза, чтобы скрыть улыбку, тронувшую её губы, а мой отец отвернулся ещё до того, как старейшина объявил то, что и так все знали. Это должно было стать самой сильной болью за всю ночь.

Но я ошибалась.

Когда я вышла из ритуального круга, что-то острое пронзило мой череп, и на меня разом обрушился поток голосов.

«Какая пустая трата лунного света».

«Я знал, что она не обратится».

«Борис, должно быть, уже устал притворяться».

Я замерла.

Ничьи губы не шевелились. Волки вокруг меня всё ещё смеялись, перешёптывались, глазели, но под их произнесёнными словами скрывался другой слой звуков – более чёткий, более уродливый, который невозможно было игнорировать.

Их мысли.

Паника сдавила мне горло, когда я попятилась, прижимая руку к виску, в то время как скрытая жестокость стаи безжалостно вливалась в меня. У каждой улыбки был второй голос. Каждый полный жалости взгляд таил в себе нож. Они ненавидели меня гораздо сильнее, чем я когда-либо позволяла себе представить.

Мне нужен был Борис. Нужен был тот единственный человек, рядом с которым шум стаи всегда казался далёким.

Но пока я пробиралась сквозь толпу, отчаянно пытаясь его найти, мимо прошла служанка, оказавшись достаточно близко, чтобы её мысли прорезались сквозь хаос.

«Борис снова пошёл за Алиной в её комнату. Богиня, клянусь, если мне придётся ждать, пока они закончат, а потом отстирывать очередной комплект испорченных простыней, я сойду с ума».

Моё тело оцепенело.

На один удар сердца весь мир погрузился в тишину.

Затем моя кровь похолодела.

Я схватила служанку за запястье так сильно, что она вскрикнула.

«Что ты сказала?»

Её глаза расширились от ужаса: «Госпожа Елена, я ничего не говорила».

Она говорила правду – её губы не шевелились.

Но я её слышала.

Ужасное оцепенение разлилось по моему телу, когда я отпустила служанку и повернулась к дому стаи. Я не помнила, как пересекла двор, поднялась по лестнице или прошла мимо слуг, которые уступали мне дорогу с испуганными лицами и виноватыми мыслями. Я помнила только стук своего сердца и глупую, отчаянную молитву, повторяющуюся внутри меня.

Пожалуйста, пусть это будет ошибкой. Пусть это будет та единственная мысль, которую я поняла неправильно. Пусть он всё ещё будет моим.

Когда я подошла к двери Алины, я уже всё знала.

Я толкнула дверь.

Сцена, представшая передо мной, была хуже любого кошмара: кровать ритмично скрипела, раздавались непристойные звуки. Борис – мой Борис – был обнажён, его тело двигалось над кем-то, раскинувшимся под ним на кровати. Длинные ноги Алины обвивали его талию, её ногти царапали его спину, пока она стонала его имя.

Моя сестра... Мой парень...

В тот момент я не чувствовала боли. Я не чувствовала ничего. Только гулкую, отдающую эхом пустоту там, где должно было быть моё сердце.

Затем их мысли вонзились в мой разум, словно битое стекло.

«Боже, она намного лучше Елены. Более узкая. Более отзывчивая. Как я мог потратить столько лет на эту фригидную суку без волчицы?» – голос Бориса, ясно звучавший в моей голове, даже когда его рот был занят другим.

«Посмотри на неё, стоит там, как жалкий маленький призрак. Неужели она правда думает, что Борис когда-либо любил её? Умоляю. Он стал моим с того самого дня, как я решила, что хочу его», – мысли Алины сочились ядом и самодовольным удовлетворением.

Оцепенение разрушилось.

Ярость – чистая, раскалённая добела ярость – захлестнула меня.

Я схватила вазу с комода у двери и швырнула её в стену рядом с кроватью. Она разлетелась на куски с приятным грохотом.

Они отпрянули друг от друга, Алина закричала, а Борис поспешно попытался прикрыться.

«Лена! – лицо Бориса побледнело. – Это не... я могу всё объяснить...»

«Объяснить? – мой голос прозвучал тихо и убийственно спокойно. – Объяснить, как ты трахал мою сестру три месяца, пока говорил мне, что любишь?»

У него отвисла челюсть: «Откуда ты...»

«Разве это имеет значение?» – я шагнула в комнату, сжав руки в кулаки.

Алина села, даже не потрудившись прикрыться, на её губах играла жестокая улыбка: «Ой, да ладно тебе. Не делай такой удивлённый вид, Елена. Ты правда думала, что такой, как Борис, удовольствуется такой уродкой без волчицы, как ты?»

«Она ещё более жалкая, чем я думала. Посмотри на неё, вот-вот расплачется. Как же это восхитительно».

Я начала действовать прежде, чем успела подумать. Моя рука встретилась со щекой Бориса со звонким хлопком, который эхом разнёсся по комнате.