Преданный любовью: Месть гения

Утренний туман в Верхоречье окутывал зарешёченные окна санатория «Сосновый бор», словно мокрое серое одеяло.

Аделина Соколова сидела на холодном линолеумном полу своей одиночной палаты. Она подтянула колени к груди. Тонкая, выцветшая больничная рубашка ничуть не защищала от сырого холода, просачивающегося сквозь бетонные стены.

Она смотрела на пустую стену перед собой. В уме она выводила ветвь доказательства гипотезы Римана. Комплексные переменные и формулы строили неприступный дворец в темноте её сознания – единственный способ не дать тишине пожрать её заживо.

В маленьком пространстве раздался тяжёлый металлический лязг. Засов отодвинулся.

Тяжёлую стальную дверь распахнули. В палату вошла Марта, старшая санитарка. Её ботинки на толстой резиновой подошве скрипели по полу. Она несла пластиковый поднос.

Аделина тут же почувствовала запах. Это была кислая вонь гниющей рыбы, смешанная с варёной капустой.

Марта швырнула поднос на маленький поцарапанный пластиковый столик. Серая кашеобразная еда выплеснулась через края.

«Ешь давай, принцесса, – усмехнулась Марта. Её голос был похож на скрежет наждачной бумаги. – Ты всё тот же мусор, который выбросила твоя богатая семейка. За три года ни единого звонка».

Аделина даже не моргнула. Она не смотрела на поднос. Её взгляд был прикован к трещине в стене, пока в уме она прокручивала производную полиномиальной функции.

Её молчание было стеной, которую Марта не могла пробить. От этого лицо пожилой женщины приобрело уродливый багровый оттенок.

«Смотри на меня, когда я с тобой разговариваю!»

Марта рванулась вперёд. Её толстые пальцы вцепились в корни тёмных, немытых волос Аделины.

Кожу головы Аделины обожгло болью. Острая боль пронзила шею, когда Марта дёрнула её голову назад, заставляя посмотреть сначала в потолок, а потом на гниющую еду.

«Смотри на свой завтрак, сумасшедшая сука!» – выплюнула Марта.

Глаза Аделины оставались абсолютно неподвижными. Она посмотрела на Марту с таким холодным, таким пугающе спокойным взглядом, что дыхание санитарки сбилось. В глазах девятнадцатилетней девушки не было страха. Только мёртвый, пустой расчёт.

Хватка Марты на долю секунды ослабла. Это жуткое самообладание выбило её из колеи. Чтобы скрыть внезапный приступ тревоги, Марта занесла свою толстую, мозолистую руку, готовая выбить это неповиновение с лица Аделины.

В коридоре раздался чёткий, ритмичный стук дорогих кожаных туфель.

Шаги замерли прямо у открытой двери.

Высокая фигура заслонила резкий свет люминесцентных ламп из коридора. В дверном проёме стоял Леонид Соколов. Его сшитый на заказ костюм от Том Форд выглядел до неприличия неуместно на фоне облупившейся краски психушки.

Марта тут же отпустила волосы Аделины. Она отскочила, словно пол под ногами загорелся.

«Господин Соловьёв!» – голос Марты перешёл на до тошноты приторный, заискивающий тон. Она вытерла руки о свою униформу.

Ледяной взгляд Леонида наконец переместился и впился в санитарку. Его челюсти сжались от абсолютного отвращения при виде того, как наёмная работница распускает руки на члене его семьи, несмотря на собственную ненависть к ней. «Вы уволены, – произнёс Леонид, и его голос прозвучал, как тихий, смертоносный клинок. – Я не плачу за дикую некомпетентность. А теперь вон».

Он поправил свою дорогую платиновую запонку. Он махнул кистью в сторону коридора.

Марта выскочила вон, её лицо побледнело от внезапного ужаса, и закрыла за собой дверь.

Леонид посмотрел на Аделину сверху вниз. Его взгляд скользнул по её босым, грязным ногам, мешковатой рубашке и красным следам, проступающим на коже головы. Его верхняя губа брезгливо скривилась.

«Три года в этой дыре, а ты всё ещё выглядишь как дикий зверь», – сказал Леонид. Его голос был ровный, безразличный и совершенно лишённый братской любви.

Аделина упёрлась ладонями в холодный пол. Она медленно поднялась. Суставы болели от сырости, но она выпрямилась. Она смахнула пылинку со своей рубашки.

«Зачем ты здесь, Леонид? – спросила Аделина. Голос её был хриплым от долгого молчания, но твёрдым. – Ты не устраиваешь благотворительных визитов в психушку».

Леонид полез во внутренний карман пиджака. Он достал безукоризненно белый документ. Внизу жирно алела красная печать главного врача.

«Документы на выписку, – сказал Леонид. Он постучал бумагой по ладони. – Сегодня вечером гала-ужин в честь двадцатилетия Алисы в гостинице "Метрополь"».

У Аделины всё сжалось внутри, но она сохранила бесстрастное выражение лица.

«Ты пойдёшь со мной, – продолжил Леонид. – Ты выйдешь сегодня на сцену. Ты встанешь на колени перед тремя сотнями топ-менеджеров с Улицы Ильинка и публично извинишься перед Алисой за то, что ты с ней сделала».

Он шагнул ближе. От него пахло дорогим кедровым одеколоном и богатством.

«Если сделаешь это, и сделаешь убедительно, я подпишу этот документ. Принудительное лечение закончится. Ты выйдешь на свободу».

Аделина завела руки за спину. Она сжала пальцы в тугие кулаки, ногти до боли впились в ладони. Острая боль приводила в чувство.

Извиниться перед девушкой, которая её подставила. Встать на колени перед семьёй, которая заперла её гнить в психушке.

Но через две недели у неё был ЕГЭ. Это был её единственный способ выбраться из этой тюрьмы.

Она разжала кулаки. Она опустила ресницы, позволив плечам поникнуть в идеальной имитации сломленного духа.

«Хорошо, – прошептала Аделина. Её голос был тихим, покорным и мёртвым. – Я сделаю это. Я извинюсь».