Ослепительный блеск хрустальной люстры ударил по глазам, словно россыпь битого стекла. Она задохнулась, из горла вырвался хриплый, рваный вздох, а руки инстинктивно метнулись к шее. Её пальцы впились в собственную кожу, в панике ища рваную рану там, где всего несколько секунд назад мутировавший пёс вырвал ей трахею.
Ни крови. Ни гнилостной вони апокалипсиса. Лишь гладкая, неповреждённая кожа на шее и удушающий запах дорогого ванильного освежителя воздуха.
Тяжёлая стопка бумаг шлёпнулась на стеклянный кофейный столик. Резкий хлопок отозвался вибрацией в бархатном диване, на котором сидела Елизавета.
«Подписывай!» – рявкнул резкий, нетерпеливый голос.
Лёгкие Елизаветы обожгло, когда она втянула в себя глоток чистого, незагрязнённого воздуха. Сердце колотилось о рёбра – отчаянный, живой ритм, говоривший ей, что она жива. Она оторвала взгляд от потолка и сфокусировалась на женщине, стоявшей над ней. Холодные, резкие черты, сочащиеся аристократическим презрением, – это была женщина, которая бросила её в деревне на восемнадцать лет, чтобы потом притащить обратно, когда от неё появился толк. Её биологическая мать, Бронислава Позднякова.
У панорамных окон стоял Матвей Поздняков, её биологический отец и глава семьи. Он поправлял свой шёлковый галстук резкими, дёргаными движениями, даже не удостоив её взглядом.
«Ты выйдешь замуж за наследника Морозовых. Семье нужны эти вливания капитала, Елизавета. Это меньшее, что ты можешь сделать после того, как мы вытащили тебя из той дыры на Промышленном Урале», – произнёс он.
У Елизаветы всё внутри оборвалось – не от страха, а от ошеломляющей реальности этого момента. Она вернулась. Вернулась в пентхаус в Москва-Сити. Вернулась в тот самый день, когда они продали её парализованному человеку, чтобы спасти собственную шкуру.
В другом конце комнаты, в одиноком дизайнерском кресле, сидел Альберт Поздняков и промокал салфеткой совершенно сухие глаза. Альберт – приёмный сын, которого Поздняковы растили в роскоши, пока Елизавета вкалывала в нищете; любимый «сыночек», укравший всё, что по праву принадлежало ей.
«Мама, папа, пожалуйста, – сдавленно произнёс Альберт, его голос дрожал от наигранной хрупкости. – Я сделаю это. Я женюсь на нём. Я не могу позволить сестре разрушить свою жизнь из-за меня».
Бронислава бросилась к нему, покровительственно обнимая.
«Не говори глупостей, милый. Ты нежный мальчик. А Елизавета выросла в Челябинской области, в грязи копалась. У неё ни манер, ни будущего. Она идеально подходит для того, чтобы ухаживать за калекой».
Елизавета медленно опустила руки от шеи. Пульс начал выравниваться, бешеная барабанная дробь сменилась холодным, тяжёлым ритмом. Она посмотрела на них троих. На своих кровных родственников. На тех самых людей, которые через три года толкнут её в толпу заражённых тварей, чтобы выиграть себе десять секунд на побег.
Вместо того чтобы закричать или заплакать, Елизавета медленно поднялась. Каблуки утонули в ворсе роскошного персидского ковра. Она посмотрела на своих биологических родителей, так жаждущих продать её ради спасения своей рушащейся империи, а затем на своего брата, который затаил дыхание, ожидая, что она закатит истерику, как последняя деревенщина.
Холодный, издевательский смех сорвался с губ Елизаветы.
Прежде чем они успели отреагировать на её внезапное веселье, она наклонилась и взяла тяжёлую ручку «Монблан», лежавшую рядом с документами.
Пальцы Альберта скручивали ткань его шёлкового костюма, а в глазах блестело больное, затаённое предвкушение. Он хотел, чтобы Елизавета устроила сцену и доказала свою неблагодарность.
Елизавета даже не моргнула. Она открыла последнюю страницу контракта, прижала перо к бумаге и поставила свою подпись.
Звук, с которым перо слегка прорвало плотный пергамент, эхом разнёсся по мёртвой тишине комнаты.
Рот Брониславы приоткрылся, оскорбления застряли у неё в горле. Она уставилась на подпись, её глаза расширились от недоверия.
Матвей полностью отвернулся от окна, его брови сошлись на переносице в глубоком подозрении.
Фальшивые слёзы Альберта мгновенно высохли. Его руки замерли на испорченной шёлковой ткани, костяшки пальцев побелели.
Елизавета бросила ручку обратно на стеклянный стол. Металл громко звякнул, разрушая оцепенение.
«Я подписала, – произнесла Елизавета голосом, лишённым всякого человеческого тепла. – А теперь, раз уж я спасаю эту семью от банкротства, вы должны мне компенсацию».
Бронислава очнулась от шока, её лицо исказила презрительная усмешка.
«Я так и знала. Ты просто жадная, неблагодарная деревенская крыса, которая ищет наживы».
Елизавета проигнорировала её. Она встретилась взглядом с Матвеем.
«Я хочу, чтобы вы выкупили мои права на наследство. Каждую акцию, каждый трастовый фонд, связанный с именем Волковых. Я хочу, чтобы всё это было обращено в деньги и передано мне».
Матвей издал резкий, лающий смех.
«Ты идиотка. Ты отказываешься от миллиардов будущих поступлений из трастовых фондов ради чего? Быстрого чека?»
Альберт тут же встрял, его голос сочился фальшивой заботой:
«Елизавета, не будь импульсивной. Наследство твоё по праву крови. Не стоит от него отказываться только потому, что ты злишься».
Елизавета склонила голову набок, и холодная улыбка тронула её губы.
«Правда, Альберт? Ты хочешь, чтобы я его оставила? Потому что если я это сделаю, ты не увидишь ни копейки после их смерти».
Альберт поперхнулся. Краска сбежала с его лица, и он посмотрел на Брониславу широкими, обиженными глазами.
«Не смей так разговаривать со своим братом! – взвизгнула Бронислава, снова заслоняя собой Альберта. – Ты испытываешь моё терпение, Елизавета!»
«Вызывайте юристов, – прервала её Елизавета, её тон прорезал вопли Брониславы, словно скальпель. – Пусть они немедленно приедут и составят соглашение о выкупе. Или я выхожу за эту дверь, и завтра семья Морозовых отзывает своё финансирование».
Глаза Матвея сузились, он взвешивал варианты. Деньги Морозовых были единственным, что удерживало империю Волковых на плаву.
«Хорошо, – выплюнул он. – Я им позвоню».
Елизавета не стала дожидаться ни слова больше. Она развернулась на каблуках и пошла в сторону гостевого коридора. Её осанка была жёсткой, шаги – выверенными. Она ничего к ним не чувствовала. Ни злости. Ни печали. Лишь пустую, холодную отстранённость.
Дойдя до конца коридора, скрывшись из их вида, Елизавета остановилась. Она подняла руку и коснулась серебряного старинного ожерелья, лежавшего на ключице.
Оно было холодным. Необычайно холодным.
В её прошлой жизни в этом ожерелье хранилось таинственное пространственное ядро, которое Альберт украл, «случайно» порезав палец и установив с ним связь. Но сейчас, коснувшись металла, Елизавета ничего не почувствовала. Ни энергии. Ни резонанса.
Она медленно опустила руку и прижала два пальца к внутренней стороне левого запястья.
Под кожей маленькое, замысловатое родимое пятно – с линиями, почти похожими на микросхемы, – пульсировало слабым, невидимым теплом.
Энергия ядра из ожерелья уже была поглощена непосредственно её душой в момент перерождения. Личный Биом – изолированное пространство, куда она могла переместиться в любой момент, – теперь был навсегда связан с ней, защищённый от чьей-либо жадности.
Глядя на пустую, бесполезную серебряную цепочку на своей шее, она ощутила, как в груди разливается тёмное, тихое удовлетворение. У неё было её оружие, и она была готова.
/0/24236/coverbig.jpg?v=0fe8a1ef8a847d3927aa2821bb61f6d4)
Посмотреть больше комментариев в приложении
/0/23928/coverbig.jpg?v=a22935a876a4a3da2288aca916edf56b)
