Обманутая, Отвергнутая и Богатая

Ночь была завораживающей, окутанной мягким сиянием лунного света, струившегося сквозь огромные окна и бросавшего неземной свет на две сплетённые на кровати фигуры. Их поцелуи были жаркими и отчаянными, наполненными глубокой, осязаемой жаждой, которая, казалось, заполняла комнату, сплетая вокруг них атмосферу неприкрытого желания.

На мимолётное мгновение движения мужчины запнулись. Он слегка отстранился, и его глаза расширились от удивления, когда он понял, что женщина под ним всё ещё была девственницей.

Но не успел он осмыслить это открытие, как тонкие руки обвили его шею, притягивая ближе, а её затуманенный взгляд пленил его – словно зов сирены, пробивающийся сквозь туман опьянения и первобытной потребности. Сопротивление стало невозможным под действием афродизиака и неприкрытого желания; с гортанным стоном он сдался опьяняющим чарам ночи.

Утренний свет скользнул по смятым простыням, пробуждая Элеонору. Она повернулась к спящей рядом фигуре, наблюдая, как солнечный свет золотит его точёные черты, придавая им почти неземное совершенство.

Воспоминания об их безрассудной страсти нахлынули с пугающей ясностью. Она годами берегла свою девственность лишь для того, чтобы так безрассудно расстаться с ней – и, к тому же, с эскортником.

Её губы изогнулись в горькой усмешке. Когда лучшая подруга упомянула, что наймёт ей эскортника, Элеонора сочла это шуткой – она и представить не могла, что это воплотится в жизнь.

И всё же, в алкогольном тумане, терзаемая болью от того, что её выгнали из дома, она поддалась импульсу и отдалась без лишних вопросов.

«Учитывая твою выдающуюся внешность, полагаю, я всё же получила свою долю удовольствия», – прошептала Элеонора, пока кончики её пальцев с затяжным восхищением очерчивали точёную линию подбородка мужчины.

Посмотрев на него ещё мгновение, она отняла руку и встала с кровати; её взгляд упал на багровые следы, усеявшие кожу обоих – безмолвные свидетельства их лихорадочной страсти.

Не тревожа его сон, Элеонора быстро и бесшумно оделась, после чего положила на прикроватную тумбочку гладкую чёрную кредитную карту. Дверь за ней захлопнулась с решительным щелчком.

Только тогда мужчина пошевелился; его глаза резко распахнулись, и в них мелькнул острый блеск. Медленно он приподнялся, и солнечный свет заскользил по его рельефной груди и прессу.

«Ушла, не сказав ни слова? Настоящий игрок», – с ухмылкой протянул он, и его взгляд остановился на оставленной банковской карте. «Значит, она решила, что я был с ней из-за денег. Как интересно».

Мужчина потянулся за телефоном, поднимаясь с грацией пантеры, а утренний свет золотил его точёную фигуру – живое воплощение совершенства, словно высеченное божественными руками.

Прислонившись к оконной раме, он уверенными движениями набрал номер. «Это я», – сказал он, как только установилось соединение; его голос звучал ровно и властно. «Мне нужна информация об одной женщине».

Тем временем Элеонора уже села в свой элегантный кабриолет. С солнцезащитными очками, элегантно сдвинутыми на лицо, и длинными волосами, свободно развевающимися на ветру, она излучала ауру спокойствия и беззаботности. Казалось, будто безрассудство минувшей ночи освободило её от невидимого бремени, подарив редкое чувство свободы.

Пока Элеонора вела машину, в её мыслях не давал покоя один вопрос. Жалела ли она о своём поступке? Ответ был предельно ясен – нет. Она никогда не жалела ни об одном своём решении, хотя тяжесть прошлого всё ещё давала о себе знать.

Единственным, о чём она жалела, были годы, потраченные на попытки оправдать ожидания родителей и беспрекословное подчинение их строгим требованиям.

Они требовали от неё абсолютного совершенства, и она им соответствовала. Её успехи в учёбе были безупречны, и она получала высшие баллы на каждом экзамене. Когда они заявили, что романы будут её отвлекать, она подчинилась, отвергая поклонников, и ни разу не познала близости вплоть до минувшей ночи.

Она трудилась без устали, чтобы заслужить их одобрение, ожидая хотя бы малейшего намёка на похвалу, но в ответ получала лишь холодное безразличие и ещё большую строгость.

Годами она цеплялась за веру в то, что их суровость была продиктована заботой. Эта хрупкая иллюзия вдребезги разбилась несколько дней назад, когда нашлась их давно потерянная биологическая дочь.

Любовь, по которой она так изголодалась, щедро изливалась на их родную дочь, которой достаточно было лишь похлопать ресницами, чтобы получить то, чего Элеонора не смогла добиться годами безупречности.

Однако самым возмутительным стало то, что произошло накануне вечером. Их родная дочь свалила на неё вину за разбитую вазу, в результате чего Элеонору бесцеремонно выставили из дома.

Погружённая в горькие мысли, Элеонора не замечала, как руки инстинктивно привели машину обратно к поместью семьи Мироновых, пока шины не взвизгнули по брусчатке.

Выйдя из машины, она сразу же увидела свой багаж, небрежно брошенный на пороге.

Стоя там со скрещенными на груди руками и высокомерно вздёрнутым подбородком, Камилла, истинная наследница семьи, смотрела на Элеонору сверху вниз со смесью презрения и удовлетворения. «Тебя вышвырнули из семьи Мироновых, Элеонора Гаррис», – произнесла она голосом, сочащимся превосходством, словно смакуя каждое мгновение унижения Элеоноры.

Лицо Элеоноры оставалось холодным и невозмутимым, когда она указала на груду своих вещей. «Тебе и впрямь так не терпится, чтобы я убралась из этого дома?»

«Ещё бы», – выплюнула Камилла, и её голос закипел от презрения. «Меня тошнит от одного твоего вида. Сама мысль о том, что ты, самозванка, жила жизнью богатой наследницы вместо меня, вызывает у меня отвращение. Какое право ты имеешь хоть на что-то в этой семье?» Лицо Камиллы исказилось от ярости, а слова были пропитаны ядом. «Теперь, когда я вернулась, тебе пора уходить. Самозванке здесь не место».