Сбежавшая жена: Скрывая его тройняшек

От лица Алины:

«Прах к праху, пепел к пеплу».

Голос священника звучал монотонно и глухо. Его слова едва пробивались сквозь безжалостный барабанный бой ливня по чёрным зонтам.

Дождь был ледяным. Из тех, что пропитывают насквозь слои шерсти и сковывают холодом саму душу.

Я стояла на самом краю разверзнутой могилы. Мои каблуки вязли в раскисшей грязи, которая, казалось, жаждала поглотить меня целиком.

Чёрное платье промокло насквозь в первые же минуты на кладбище. Теперь оно липло к телу, словно вторая, ледяная кожа.

Я не дрожала.

Моё тело просто утратило эту способность.

Оно миновало стадию обычного холода и погрузилось в жуткое, мертвое оцепенение.

Я неотрывно смотрела, как гроб из красного дерева медленно опускают в сырую землю.

Он казался до нелепого крошечным.

Моя мама всегда была настоящей стихией. Женщиной, которая наполняла любое помещение смехом и невероятным теплом.

А теперь от неё остался лишь деревянный ящик в грязи.

Оглушительный раскат грома сотряс небеса. Земля дрогнула под моими ногами.

Казалось, мир раскалывается надвое, повторяя ту бездну, что уже несколько дней разрасталась в моей груди.

Я слегка повернула голову влево.

Место рядом со мной пустовало.

Тяжёлые капли били по примятой траве. Там, где должен был стоять мой муж.

Александр Смирнов.

Суперзвезда Национальной хоккейной лиги.

Мужчина, который три года назад перед этим самым священником клялся любить меня в горе и в радости, в болезни и в здравии.

Это было то самое горе.

Худшее, что могло со мной случиться.

Но его здесь не было.

«Он, наверное, просто застрял в пробке, Алина», – прошептала стоящая позади Алиса, вкладывая сухую салфетку в мою мокрую ладонь.

Бумага мгновенно расползлась от влаги, превратившись в бесполезный комок слизи.

«Ты же знаешь, что творится в городе в такую бурю», – добавила моя двоюродная сестра.

Я ничего не ответила.

Я прекрасно знала, что творится в городе Эвермор.

А ещё я знала, что у Александра есть личный водитель, которому известен каждый закоулок от ледовой арены до этого кладбища.

Я достала телефон из клатча.

Экран вспыхнул, резко и болезненно ярко на фоне мрачного дня.

Ни пропущенных звонков. Ни сообщений.

Только одно-единственное уведомление от таблоида «Сенсация».

Мой палец замер над экраном.

Мне не стоило этого делать. Я нутром чуяла, что не должна смотреть.

Но я нажала. Экран мгновенно заполнился прямой трансляцией.

Кричащий заголовок внизу гласил: «Суперзвезда Национальной хоккейной лиги Александр Смирнов закатил роскошную вечеринку на крыше отеля».

Камера скользила по террасе, утопающей в сиянии гирлянд и золотых драпировках.

Из динамика полилась ритмичная музыка, смешанная с гулом голосов элиты.

И там, в самом центре кадра, стоял Александр.

На нем был сшитый на заказ костюм. Тот самый, который я лично выбирала для него в прошлом месяце.

Он выглядел безупречно. Сухой. Согретый.

И он был не один.

Анна Попова мёртвой хваткой вцепилась в его руку.

Она блистала в расшитом золотыми пайетками платье с глубоким вырезом на спине. Её голова была запрокинута в заливистом смехе, а идеальные белые зубы сверкали в свете вспышек.

Заголовок обновился в реальном времени: «Смирнов и Попова: Воссоединение звездной пары? Слухи множатся на фоне отсутствия жены».

Отсутствия.

Низ живота скрутило от резкой, мучительной боли.

Это ощущалось как жестокий удар под дых. Как безжалостное напоминание о тайне, которую я носила под сердцем.

Я бросила телефон обратно в сумку и обхватила живот обеими руками, крепко прижимая их к себе.

«Только не сейчас», – беззвучно взмолилась я к крошечной жизни внутри меня.

Пожалуйста, только не сейчас.

Мне нельзя было ломаться. Пока нельзя.

Церемония подошла к концу.

Скорбящие потянулись мимо меня. Их дежурные соболезнования падали в пустоту, словно тяжелые камни на дно пересохшего колодца.

Они похлопывали меня по плечу, но их взгляды то и дело скользили к пустому месту рядом со мной. В их жалости сквозило едкое осуждение.

«Какая трагедия, – пробормотал кто-то. – Остаться совсем одной в такой момент».

Я побрела к своей машине.

Грязь чавкала под ногами, засасывая туфли и превращая каждый шаг в изнурительную пытку.

Я забралась на водительское сиденье своего скромного внедорожника и с силой захлопнула дверь, отсекая шум ливня.

Теперь меня колотило.

Неудержимая дрожь зарождалась в кончиках пальцев и поднималась к самой челюсти.

Мои зубы выбивали нервную дробь.

Я набрала номер Александра.

Пошли гудки. Один. Второй.

«Пожалуйста, возьми трубку. Скажи, что это старое видео. Скажи, что ты уже едешь», – безнадежно шептала я.

«Вы позвонили на автоответчик Александра Смирнова. Пожалуйста, оставьте сообщение».

Я сбросила вызов и набрала Алексея, его агента.

Алексей ответил на втором гудке: «Алина?»

Его голос звучал запыхавшимся и растерянным.

«Где он, Алексей?» – спросила я.

Мой голос был хриплым, совершенно чужим для моих собственных ушей.

«Собрание... собрание руководства клуба затянулось, – начал заикаться Алексей. – У них там серьёзный кризис с составом. Он никак не может выйти. Он просто в ужасе от того, что пропускает похороны».

Но на заднем фоне я отчётливо всё слышала.

Нарастающий, пульсирующий ритм клубного хита.

Звон бокалов с шампанским.

Пронзительный женский смех.

«Собрание клуба, – безжизненно повторила я. – С диджеем?»

«Я... Алина, тут в конференц-зале ужасная связь, мне нужно...»

Звонок оборвался.

Эта ложь не просто задела меня. Она уничтожила меня изнутри.

Дело было даже не в том, что он не пришел.

Дело было в том, что он настолько ни во что не ставил мой интеллект и моё горе, что даже не удосужился придумать правдоподобную отговорку.

В памяти вспыхнуло воспоминание. Рука моей мамы в моей ладони. Хрупкая, тонкая как пергамент, всего два дня назад.

«Не позволяй ему гасить твой свет, Алина. До встречи с ним ты сияла, как солнце».

Я посмотрела в зеркало заднего вида.

Оттуда на меня смотрел настоящий призрак.

Мертвенно-бледная кожа, мокрые волосы, прилипшие к черепу, воспаленные красные глаза и посиневшие от холода губы.

Я завела двигатель.

Дорога до нашего пентхауса в районе Норт-Крест слилась в размытое пятно из красных фар и размазанных по стеклу капель.

Я не чувствовала дороги.

Я не чувствовала руля под руками.

Я вела машину на автопилоте. В том состоянии глубокой отстраненности, которое спасает рассудок от полного краха.

Я вошла в пентхаус.

Он был огромен, занимал весь верхний этаж и был оформлен в холодных серых и безупречно белых тонах.

Он был великолепен.

И в нем царил могильный холод.

Я скинула перепачканные грязью туфли у двери и прошла в гостиную.

Тишина в квартире была гнетущей, она физически давила на уши.

На стеклянном журнальном столике, невинно примостившись рядом со стопкой архитектурных журналов, стоял подарочный пакет.

Маленький, нежно-голубого цвета.

Из ювелирного бутика.

Я замерла.

До моего дня рождения оставалось ещё полгода.

Наша годовщина прошла две недели назад, и единственным поздравлением стало сухое сообщение от его пиар-команды.

Я протянула руку. Мои пальцы дрожали, когда я отодвинула оберточную бумагу.

Бриллиантовое колье.

Эксклюзивная работа, невероятно изящная и безумно дорогая.

Но оно предназначалось не мне.

Рядом с бархатной коробочкой лежала открытка в незапечатанном конверте.

Я достала её.

Резкий, угловатый почерк Александра.

«Для А. Взамен того, что ты потеряла. С днём рождения».

День рождения Анны был именно сегодня.

Я уставилась на колье.

Оно сверкало под встроенными светильниками, холодное и безжалостное.

Он вспомнил о дне рождения своей бывшей, с которой ему приписывали роман.

Он купил ей роскошный подарок.

А потом оставил его здесь.

Меня накрыло ледяным ужасом.

Это не было похоже на обычную небрежную жестокость Александра. Он был слишком расчетлив для такой глупой оплошности.

Это было открытое объявление войны.

Дело рук Анны.

Телевизор на стене внезапно ожил – сработал таймер, настроенный на вечерние спортивные новости.

Экран снова заполнился кадрами с той самой крыши отеля.

Там была Анна. Она задувала свечи на огромном торте, который вынесли официанты.

Александр стоял прямо за её спиной, склонившись так близко, чтобы прошептать ей что-то на ухо.

Анна залилась краской, на её щеках заиграл кокетливый румянец.

Александр улыбался.

Я не закричала.

Звук, вырвавшийся из моего горла, был гортанным, звериным и страшным.

Я схватила с консольного столика тяжелую хрустальную вазу – свадебный подарок его тетки – и с яростью швырнула её через всю комнату.

Хрусталь со звоном разлетелся о стену, осколки брызнули во все стороны, словно шрапнель.

Грохот эхом разнесся по пустому пентхаусу, став жестокой точкой в конце трёх лет моего безмолвия.

Я рухнула на диван.

Адреналин покинул меня так же стремительно, как и нахлынул, оставив после себя лишь звенящую пустоту.

Я свернулась в клубок, подтянув колени к самой груди.

Моя рука снова легла на живот.

«Я так больше не могу, – прошептала я в темноту. – Я не позволю тебе расти в этом холодном доме. Я не позволю тебе видеть меня такой».