Из тюремной камеры - в мишень миллиардера

Ледяной дождь хлестал по лицу Евдокии Коршуновой, смывая слёзы в тот же миг, как они появлялись.

Её тонкое шёлковое платье от Диор – наряд для тёплого бального зала – прилипло к дрожащей коже, словно ледяная корка. Она стояла у высоких чугунных ворот поместья Волкова, босыми ногами в луже ледяной грязи. Туфли она потеряла много миль назад.

Она в десятый раз вдавила палец в холодный металл кнопки домофона. Палец онемел, ноготь приобрёл лиловый, синячный оттенок.

«Эдуард, – взмолилась она, её голос срывался от дикой дрожи. – Пожалуйста. Ты должен меня выслушать. Я этого не делала».

Из динамика донёсся треск помех. Затем сухой, бесстрастный голос господина Крылова, управляющего поместьем, прорвался сквозь шум ливня.

«Госпожа Коршунова. Господин Макаров не желает вас видеть».

«Валерия была моей лучшей подругой! – в отчаянии прокричала Евдокия в металлическую коробку, обжигая горло. – Я бы никогда её не тронула! Пожалуйста!»

Внезапно на мокрую подъездную дорожку упал жёлтый квадрат света.

Евдокия резко вскинула голову. На втором этаже массивного каменного особняка отодвинули тяжёлую штору. За стеклом стоял высокий, широкоплечий силуэт.

Эдуард.

В одной руке он держал хрустальный бокал с виски. Даже на таком расстоянии Евдокия чувствовала абсолютный ноль в его взгляде. Он смотрел не на женщину, которую знал много лет. Он смотрел на мусор, который прибило к его владениям.

«Эдуард!» – она рванулась вперёд, пальцы вцепились в железные прутья ворот. Холодный металл впился в ладони.

Он не дрогнул. Не проронил ни слова. Лишь поднял свободную руку и сделал короткий, пренебрежительный жест кому-то в глубине комнаты.

Домофон снова зажужжал.

«Господин Макаров говорит, – голос господина Крылова вернулся, на этот раз он звучал медленнее, – если вы хотите получить возможность объясниться...»

Евдокия затаила дыхание. В лёгких заболело. Она ждала спасительную нить.

«...вы останетесь стоять там, где стоите. Всю ночь. Если вы всё ещё будете там, когда взойдёт солнце, он подумает, стоит ли открывать дверь».

Эти слова ударили её в грудь сильнее, чем ледяной дождь. Словно на сердце вылили ушат ледяной воды.

Он не давал ей шанса. Он выставлял её на обозрение. Он хотел, чтобы она стояла в грязи, как преступница у позорного столба, лишённая достоинства, вымаливая крупицу его милосердия.

Её колени подогнулись. Она рухнула на мокрый гравий, и острые камни разодрали нежную кожу на голенях.

Она подняла глаза на окно. Штора медленно задёрнулась. Жёлтый свет исчез. Эдуард ушёл, оставив её одну во тьме.

Она вонзила ногти в ладони так, что кожа лопнула. Острая боль помогла ей прийти в себя.

Если это единственный способ доказать свою невиновность, она это сделает. Ради Валерии. И ради той тайной, жалкой любви, которую она питала к Эдуарду с подростковых лет.

Евдокия заставила себя выпрямиться. Она вцепилась в железные прутья, выпрямила руки в локтях и заставила себя стоять идеально ровно.

Поднялся ветер, завывая со стороны Янтарного берега. Он хлестал её мокрыми волосами по лицу, словно крошечными плетьми.

Мимо ворот проехала чёрная патрульная машина охраны. Свет фар омыл её бледное, дрожащее тело. Охранник внутри даже не повернул головы. У него был приказ. Она была совсем одна.

Часы сливались один с другим. Далёкий бой башенных часов возвестил о полуночи, затем о часе ночи, затем о двух.

Зрение начало расплываться по краям. Сознание давало сбои, вспышками показывая за веками тёплые воспоминания. Вот она сидит с Валерией в залитом солнцем кафе. Смеётся над чашкой чая «Эрл Грей».

Затем картинка разбилась вдребезги. Её сменил выпуск новостей. Безжизненное тело Валерии выносят из того клуба на носилках.

Рыдание вырвалось из горла Евдокии. Желудок свело жестокой судорогой, и она согнулась пополам, кашляя, пока не почувствовала во рту привкус меди. Лёгкие словно наполнились битым стеклом.

Она посмотрела на огромный чёрный силуэт особняка Волкова. Он возвышался, как молчаливый монстр, готовый её сожрать.

Она закрыла глаза, и дождь смешался с горячими слезами на её щеках.

«Ты пожалеешь об этом, Эдуард, – подумала она, покачиваясь на ветру. – Обязательно пожалеешь».