Он лежал на животе, уткнувшись лицом в подушку. Он был огромен, его плечи – широкие и рельефные, таящие в себе ту смертоносную силу, которой никогда не было у моего мужа, Игоря. Но именно его спина заставила меня затаить дыхание. Рваный, уродливый шрам пересекал правую лопатку – карта жестокости, вырезанная на бронзовой коже.
Что я наделала?
Воспоминания о благотворительном вечере вспыхивали бессвязными обрывками. Удушающие вежливые беседы. Игорь, не отрывавшийся от телефона и игнорировавший меня. Виски, к которому мне не следовало прикасаться. Незнакомец с глазами, похожими на грозовые тучи, который смотрел на меня не как на заложницу, не как на трофей Волкова, а как на женщину.
Я выскользнула из кровати, ноги дрожали. Моё серебряное шёлковое платье валялось на полу лужей позора. Я схватила его, руки тряслись так сильно, что я едва смогла застегнуть молнию.
Мне нужно было уйти. Сейчас же. Пока он не проснулся. Пока Игорь не понял, что я не вернулась домой.
Я потянулась за клатчем на тумбочке и замерла.
Рядом с тяжёлым хрустальным стаканом лежал блокнот. На плотной кремовой бумаге была вытиснена чёрная готическая буква «Р».
Романов.
Кровь отхлынула от моего лица. Я не просто изменила мужу; я переспала с членом его семьи. Семьи, которая уничтожила мою, семьи, которая держала меня в плену без любви, в политическом браке. Если Игорь узнает, меня накажут. Если Дон – Антон Романов, монстр, правящий этим городом, – узнает, что я осквернила его род своей неверностью, я исчезну.
Я посмотрела на спящего мужчину. Это был не Игорь. Он был слишком крупным, со слишком большим шрамом. Двоюродный брат? Боевик?
Это не имело значения. Я должна была сделать так, чтобы он никогда меня не искал. Я должна была превратить это в нечто бессмысленное. В сделку.
Я открыла кошелёк. Триста рублей. Жалкие гроши, но это всё, что у меня было наличными. Я взяла с тумбочки ручку – тяжёлый «Монблан», который, вероятно, стоил дороже моей жизни, – и вырвала страницу из блокнота.
«За услугу. Сдачи не надо».
Я сунула купюры и записку под хрустальный стакан. Это было оскорбление. Способ свести ночь потрясающей страсти к дешёвой сделке. Если он решит, что я просто скучающая богатая жена, заплатившая жиголо, возможно, его гордость не позволит ему преследовать меня.
Я схватила туфли, не решаясь пока их надеть, и побежала. Мягкий ковёр поглотил звук моих босых ног, когда я бежала из пентхауса, спасаясь из клетки, которую построила для себя сама, только чтобы вернуться в ту, в которую меня продали.
От лица Антона:
Дверь щёлкнула, и в пентхаусе снова воцарилась тишина.
Какое-то время я не двигался. Я лежал, прислушиваясь к затихающему эху её шагов. Обычно наутро после того, как у меня оставалась женщина – что бывало редко, – у меня по коже бегали мурашки. Мои чувства, всегда обострённые до безумия, кричали от оставшегося запаха духов, шума их дыхания, приторной навязчивости.
Но с ней... была только тишина. Тяжёлая, бархатная тишина, которая усмиряла хаос в моей голове.
Она была якорем.
Я перевернулся и сел, простыни сбились у меня на поясе. Головная боль, которая обычно мучила меня, исчезла, сменившись странным, пустым голодом. Я хотел, чтобы она вернулась в эту постель. Я хотел знать, почему женщина с печалью в глазах была на вкус как спасение.
Мой взгляд скользнул к тумбочке.
Под моим стаканом с водой лежала стопка скомканных купюр. Листок бумаги слегка трепетал на сквозняке от кондиционера.
Я нахмурился и, протянув руку, схватил записку.
«За услугу. Сдачи не надо».
Слова ударили меня, как пощёчина. Воздух в комнате, казалось, похолодел на двадцать градусов.
Низкий, тёмный звук заклокотал у меня в груди – полусмех, полурычание. Она приняла меня за шлюху? Меня? Человека, который держал на поводке каждого политика и преступника в Москве?
Она оставила мне триста рублей.
Я смял записку и деньги в кулаке, костяшки пальцев побелели. Оскорбление жгло, горячо и ярко, но под ним шевельнулось нечто более тёмное. Собственнический, хищнический инстинкт, которого я не чувствовал уже много лет.
Она думала, что может использовать меня, заплатить мне и выбросить?
Я поднял трубку внутреннего телефона и набрал один-единственный номер.
«Дон?» – голос Климентия Соломина был резким, настороженным.
«Проверь записи с камер в лифте и вестибюле пентхауса за последние десять минут, – приказал я, мой голос превратился в зазубренное лезвие из льда. – Найди женщину в серебряном платье».
«Какие-то проблемы, господин?»
Я посмотрел на пустую половину кровати, на подушке всё ещё виднелась вмятина от её тела.
«Нет, – сказал я тихо, угрожающе. – Но скоро будут».
Я встал, хищник во мне окончательно проснулся.
«Мне плевать, чего это будет стоить, Климентий. Найди её. И приведи ко мне».