Я стояла в коридоре Дворца правосудия, прижимая к груди папку, которая весила почти как я после завтрака из одной чашки кофе, и репетировала речь на три минуты. Паоло, секретарь заседаний, называл такие речи «последним словом смертника», хотя смертником в этот раз выступала не я, а синьора Лаура Бениканза, семьдесят девять лет, пенсионерка, вдова, хозяйка лучшего в Палермо рецепта каннолли и квартиры на втором этаже дома на виа Беати Паоли, которую у неё хотел отобрать владелец дома.
Вернее, владелец называл это «расторжением договора по причине неуплаты». Мы называли это тем, чем оно было: попыткой выселить старуху, чтобы продать этаж под отель.
- Не волнуйтесь, - сказала я синьоре Лауре, которая сидела на скамье рядом со мной и перебирала чётки с видом человека, привыкшего договариваться с высшими инстанциями напрямую. - Всё будет хорошо.
- Я не волнуюсь, - ответила она. - Я думаю, что надеть на похороны вашего оппонента.
Я сразу поняла, что мы подружимся.
- Не торопитесь, - сказала я. - Сначала нужно выиграть.
- Деточка, - она похлопала меня по руке сухой лёгкой ладонью, - в моём возрасте выигрывает тот, кто пришёл на заседание вовремя. Вы пришли?
- Пришла.
- Вот видите.
Мой оппонент, адвокат Руффо, явился с опозданием в одиннадцать минут и с таким лицом, будто опоздал не он, а время. Ему было лет пятьдесят пять, он носил идеальный синий костюм и идеальную седину, и на меня он посмотрел так, как смотрят на официантку, которая принесла не тот заказ, но слишком мила, чтобы её ругать.
- Коллега, - произнёс он и слегка склонил голову.
- Коллега, - отозвалась я и склонила свою ровно на тот же угол. Секунда в секунду. Меня учили этому на втором курсе: никогда не кланяться ниже, чем кланяются тебе. В Палермо это не вежливость, это тактика.
- Вы, должно быть, практикантка Скальи, - сказал Руффо. - Я много слышал о вашем патроне. Передайте ему мои лучшие пожелания. И моё сочувствие. Нелегко, наверное, в его возрасте доверять дела девочкам.
Мне хотелось ответить, что в его возрасте нелегко доверять даже собственному зеркалу, но я проглотила это вместе с остатками кофе и растянула губы в улыбку, которой можно было бы резать сыр.
- Я передам, - сказала я. - Он будет тронут.
Заседание началось в десять сорок. Судья, женщина лет пятидесяти с лицом уставшей Мадонны, выслушала Руффо, который говорил красиво, долго и о правах собственника, словно право собственности было чем-то вроде здоровья: у кого оно есть, тот о нём не думает, а у кого нет, тот обязан молчать и платить. Он не сказал ни слова неправды. Он просто аккуратно обходил то, что делало его правоту неудобной.
Потом слово дали мне.
Я встала. Колени сделали вид, что они ни при чём. Первые секунды я слышала только собственное сердце, которое стучало, как студент перед экзаменом: громко и без надежды. Потом я вдохнула, открыла папку на нужной странице и услышала свой голос, спокойный, почти скучный.
- Уважаемый суд, мой доверитель не оспаривает факт задолженности за октябрь и ноябрь прошлого года. Задолженность действительно была. Она была погашена шестого декабря почтовым переводом, квитанция которого находится в материалах дела, лист двенадцатый. Однако истец утверждает, что перевод поступил позднее срока и потому не имеет юридической силы. Я хотела бы обратить внимание суда на лист четырнадцатый.
Руффо перевернул страницу. Я видела, как он это сделал. Движение было точным, но на середине он вдруг замедлился.
- Это письмо, - продолжала я, - отправлено самим истцом пятнадцатого декабря. В нём он благодарит синьору Бениканза за «своевременную оплату» и выражает надежду на дальнейшее сотрудничество. Своевременную, ваша честь. Его слово, не моё. Я лишь позволила себе подчеркнуть его маркером.
В зале кто-то тихо хмыкнул. Паоло, секретарь, сделал вид, что кашляет.
- Если оплата была своевременной по версии самого истца в декабре, то непонятно, почему в марте она вдруг стала несвоевременной. Если только речь идёт не о задолженности, а о недвижимости, ради которой договор расторгается. Но об этом суд решит без моей помощи.
Я села. Руки у меня дрожали, и я спрятала их под папку.
- Недурно, - шепнула синьора Лаура, не открывая глаз. - Очень недурно. Мой покойный муж говорил, что слова - это как лимоны: выжимать нужно ровно столько, чтобы кисло было, но не горько.
Судья удалилась на совещание. Мы вышли в коридор.
Руффо подошёл ко мне у окна. Он больше не улыбался.
- Откуда у вас это письмо? - спросил он негромко. - Мы его не получали в материалах.
- Из почтового ящика синьоры Лауры, - ответила я. - Старые люди хранят всё. Вы бы знали, если бы хоть раз поднялись к ней на второй этаж, а не прислали курьера.
- Вы очень молоды, - сказал он, и это прозвучало не как комплимент.
- Это проходит, - сказала я. - А вот письма остаются.
Судья вернулась через двадцать минут. Иск был оставлен без удовлетворения. Синьора Лаура получила право жить в своей квартире, а Руффо получил возможность подумать об ипотеке на новый отель где-нибудь, где старух меньше.
Я вышла на улицу, на ослепительное сицилийское солнце, и первые полминуты просто стояла, закрыв глаза, как цветок, которого забыли полить и которому наконец позволили жить.
- Деточка, - сказала синьора Лаура, подхватывая меня под руку, - вы сейчас похожи на человека, который выиграл в лотерею, но боится, что билет не его. Вы не боитесь. Билет ваш.
- Я просто ещё не привыкла, - призналась я.
- К чему?
- К тому, что у меня получается.
Она засмеялась, коротко и звонко, как девчонка.
- Привыкнете. А пока идёмте. Я угощаю вас гранитой с бриошью. Это не обсуждается.
Это не обсуждалось.
В Палермо есть три вида счастья: то, которое пахнет морем, то, которое пахнет жасмином, и то, которое подают в стаканчике с ложкой. Последнее называется гранита с миндалём и бриошью, и выбрать его нужно у старого бара за Кватро Канти, где продавец по имени Чиро ворчит на каждого клиента, но делает это с такой нежностью, что хочется извиниться.
- Двойную, - сказала синьора Лаура. - Для барышни. Она сегодня победила.
- Это не победа, - возразила я. - Это отсрочка. Руффо подаст апелляцию.
- Конечно, подаст. Но сегодня вы выиграли, а завтра - это завтра. В вашем возрасте пора учиться пить за сегодня.
- Я не пью, - сказала я. - Я адвокат.
- Практикантка, - поправила она.
- Я практикантка, которая выиграла дело, - уточнила я. - Это почти адвокат.
- Это почти опасно, - согласилась синьора Лаура и отправила ложку в рот с таким видом, будто ставила печать.
Мы просидели у Чиро час. Она рассказала мне о покойном муже, который тридцать лет чинил лодки в порту и ни разу в жизни не опоздал на воскресный обед. О дочери, которая уехала в Милан и «забыла дорогу, но не забыла адрес». О том, что в этом городе всё можно купить, кроме свидетелей, потому что их покупают заранее.
- Вы это откуда знаете? - спросила я.
- Деточка, мне семьдесят девять. Я знаю всё, чего вы не прочитаете в учебнике. - Она посмотрела на меня внимательно, и в её тёмных глазах не было ни капли старческой рассеянности. - А вы очень похожи на кого-то. Я никак не вспомню на кого.
- Я похожа на отца, - сказала я. - Говорят.
- Нет. На мать, - ответила она с уверенностью, которой я не заслужила. - Но не на лицо. На упрямство.
Что-то царапнуло внутри, как гвоздь под обоями. Я сделала вид, что не заметила.
В кармане пискнул телефон. Сообщение от Тони.
«Джу, ужин в воскресенье, не отвертишься. Я готовлю. Не смейся. Без лилий».
Я улыбнулась. Тони знал, что я не выношу лилий. Знал почему. Каждый раз, когда он готовил что-то в доме с цветами, он перебирал их, как сапёр, проверяя, нет ли среди роз и гвоздик белой беды.
«Если ты готовишь, я приду со своими макаронами», - набрала я.
«Не смей. Я учился».
«Три раза подряд смотрел один и тот же рецепт на ютубе?»
«Два. Третий раз была реклама».
Я засмеялась так, что синьора Лаура подняла бровь.
- Мужчина? - спросила она.
- Брат.
- Это почти то же самое, - сказала она. - Только дольше.
С Тони у нас не было родителей, зато был воскресный ужин. Это почти одно и то же, если делать его без перерывов.
Мне было тринадцать, ему двадцать. В тот день я вернулась из школы раньше, потому что отменили последний урок, и по дороге в голове у меня было ровно две мысли: что на ужин будет паста с рикоттой и что мама обещала отпустить меня в субботу к подруге. Я открыла дверь своим ключом и вошла, и в доме пахло лилиями.
Лилии пахнут так, как пахнет страх, если его разбавить сладостью. Я до сих пор не знаю, почему я не побежала сразу. Наверное, потому что ребёнок, у которого есть мама, не умеет убегать из собственного дома.
Дальше я помню только тишину.
Тони приехал через сорок минут. Полиция уже была. Он вошёл, посмотрел на меня, сидящую на ступеньках у соседей, закутанную в чьё-то чужое пальто, и не сказал ни слова. Просто сел рядом и взял меня за руку. Мы так просидели до темноты.
С тех пор я знала про себя две вещи. Первая: я никогда не заплачу при чужих. Вторая: у меня есть человек, который никогда не позволит мне остаться одной.
Вторая оказалась важнее.
Он бросил университет, пошёл работать, продал отцовскую машину и снял нам квартиру, в которой сам спал на раскладушке, а мне отдал комнату. Когда мне исполнилось пятнадцать и я поссорилась с ним из-за ночной прогулки, он не кричал. Он просто сел напротив и сказал:
- Джу, если с тобой что-то случится, я не знаю, что я с собой сделаю. Поэтому прости меня за то, что я перегибаю.
Я простила, конечно. Что ещё делать, когда брат, который тебя растил, признаётся, что ты для него всё?
Теперь ему было двадцать восемь. Он руководил охраной нескольких отелей в центре и на побережье, носил хорошие рубашки, водил сдержанную чёрную машину и раз в неделю присылал мне сообщение «Всё нормально?», на которое я отвечала «Да». Иногда мне казалось, что за этой формулой стоит какой-то второй смысл. Но он не говорил, а я не спрашивала. Это была наша семейная конвенция, как в международном праве: чем меньше подробностей, тем больше шансов на мир.
Из бара я вышла в четыре, проводила синьору Лауру до такси и пошла в бюро пешком. Палермо в это время дня плавится от солнца, и даже воздух лежит на плечах, как тёплое одеяло. На виа Маккеда пахло жареными панелле, выхлопами и чьим-то дорогим парфюмом. Я шла и впервые за неделю чувствовала, что мир ко мне доброжелателен.
Мир, как водится, это заметил.
В бюро меня ждал адвокат Эмилио Скалья, мой патрон, шестьдесят восемь лет, лицо, похожее на карту старой империи, и голос, которым можно было бы читать Данте по радио.
- Ну? - спросил он, не поднимая глаз от бумаг.
- Выиграла, - сказала я.
- Знаю. Мне позвонил Паоло. Он сказал, что Руффо вышел из зала цвета своего галстука. Вы хоть понимаете, что вы натворили?
- Выиграла дело?
- Нажили врага, - сказал Скалья и, наконец, поднял глаза. Они у него были усталые и очень весёлые. - Это лучшее, что может случиться с молодым адвокатом. Враги дисциплинируют лучше, чем наставники.
- Значит, вы мной довольны.
- Значит, вы мне сегодня не нужны до завтра. Идите домой. Пейте вино. Съешьте что-нибудь, в чём есть жир.
- Я съела граниту.
- Это не еда, это обещание еды. Идите.
Я вернулась за сумкой в наш кабинет, где кофемашина встретила меня заслуженным молчанием. Села на минуту, чтобы переписать в дневник сегодняшнее заседание. Я вела дневник с шестнадцати. Не потому, что я сентиментальна. Я делала это как протокол: что было, кто что сказал, какие улики. В каком-то смысле мне хотелось, чтобы моя собственная жизнь однажды можно было разобрать по пунктам, как дело, и выяснить, где именно допущена ошибка.
Я успела написать «Лист 14. Письмо. Спасибо, синьор Руффо, за вашу педантичность», когда зазвонил телефон.
Незнакомый номер. Я хотела отклонить, но палец почему-то не послушался.
- Джулия.
Голос был мужской, знакомый и неправильный. В нём не было привычной иронии, с которой он всегда произносил моё имя.
- Нико?
- Ты где?
- В бюро. Что-то случилось?
- Сиди там. Я сейчас за тобой заеду.
- Нико, что случилось?
Он молчал две секунды, и эти две секунды были самыми длинными в моей жизни после той ступеньки у соседей.
- Тони задержали.
Я не сразу поняла слова. Они упали куда-то в живот и повисли там, ничего не значащие, как чужие ключи.
- За что?
- Джу... Не по телефону.
- За что, Николо?
- За убийство.
Я не помню дорогу. Я помню, что на заднем сиденье его служебной машины пахло кожей и мятной жвачкой. Что за окном бежали огни и что я считала их, потому что счёт был единственным, что у меня получалось.
Николо Грасси был моим другом с первого курса. Мы познакомились в очереди в деканат, где он, высокий, растрёпанный, с рюкзаком, в котором лежали кодекс и яблоко, умудрился вставить какую-то шутку про пересдачу, от которой сорвалась с места вся очередь. С тех пор он был рядом: на экзаменах, на защитах, на дурацких вечеринках, где я стояла у стены и считала выходы. Потом он пошёл в полицию, а я в адвокатуру, и все в нашей группе говорили, что мы разошлись по разные стороны баррикады. Мы говорили, что баррикады придумали люди, у которых не было общих друзей.
Теперь он вёл машину молча, и по тому, как лежали его руки на руле, я понимала: всё хуже, чем он говорит.
Управление полиции встретило нас запахом пыли и дешёвого кофе. Дежурный кивнул Николо, не глядя. В коридоре на втором этаже нас ждал человек в штатском, коротко стриженный, с лицом, которое не просит о доверии. Николо что-то сказал ему вполголоса, тот посмотрел на меня, пожал плечами и отошёл.
- У тебя три минуты, - сказал Николо. - Это не по правилам. Это вообще ни по каким правилам. Если спросят, ты его сестра, а не адвокат.
- Я и есть его сестра.
- Вот и отлично. Говори это громче.
Он открыл дверь.
Тони сидел за металлическим столом. На нём была та самая светлая рубашка, в которой он приходил ко мне в воскресенье две недели назад, только теперь воротник был расстёгнут, а на запястье красовался красно-синий след от наручников. Он поднял голову и улыбнулся мне. Не так, как улыбаются перед бедой. Так, как улыбаются, когда пришло время расплатиться, а денег нет, зато есть чувство юмора.
- Джу. Тебя-то зачем притащили.
- Тони, что ты сделал?
- Ничего.
- Мне нужен ответ получше.
- Это лучший, который у меня есть. - Он потёр переносицу. - Я никого не убивал. Я вообще не понимаю, что они хотят.
- Они говорят, что ты убил человека. Информатора. В порту. Во вторник ночью.
- Они много чего говорят.
- Где ты был во вторник ночью?
Он посмотрел на меня, и я увидела, как что-то внутри него захлопнулось. Не со скрипом, а мягко, как дверь дорогого автомобиля.
- На работе.
- В отеле?
- Где-то там.
- «Где-то там» - это не адрес, Тони. Это настроение. Следствию нужно алиби.
- Следствие его не получит.
Я выдохнула. Сжала край стола, чтобы не схватить его за плечи.
- Ты понимаешь, что тебе грозит?
- Понимаю.
- Двадцать лет. Минимум.
- Знаю, Джу.
- Тогда скажи мне, где ты был, и мы это закроем в течение недели. Я поговорю со Скальей, мы найдём свидетелей, мы поднимем записи камер, мы...
- Джулия. - Он сказал это очень тихо и очень чётко, и у меня по спине побежал холод. - Не ищи алиби. Не ищи свидетелей. Не лезь. Пожалуйста.
- Почему?
- Потому что я прошу.
- Это не причина.
- Это единственная причина, которая у меня есть.
Мне хотелось ударить его. Мне хотелось обнять его и не отпускать до утра. Вместо этого я сделала то, чему меня учили все пять лет: стала смотреть на детали. Так человек, у которого горит дом, начинает пересчитывать спички.
У Тони не было часов. Его левая рука была голой, а на запястье остался светлый след от ремешка. Я знала эти часы: тяжёлые, старые, подарок, который он никогда не снимал. Их забрали при задержании, конечно. Но под рубашкой, у ключицы, на груди, поблёскивала серебряная цепочка, которой раньше у него не было. Я видела её мельком, когда он потянулся к воде. На ней висело что-то маленькое, тёмное, вроде жетона.
- Что это? - спросила я.
Он мгновенно прижал воротник.
- Ничего.
- Это не «ничего». Это новая вещь. Кто тебе её подарил?
- Время вышло, - сказал Николо с порога. - Джу. Пора.
Тони поднялся, насколько позволяла цепь на стуле. И сказал то, что я слышу до сих пор, когда не могу уснуть:
- Если тебе когда-нибудь придёт в голову прийти к нему, не приходи.
- К кому?
- Ты поймёшь, - сказал он. - Надеюсь, что нет.
Дверь закрылась.
Мы с Николо сидели в пустом кабинете, в котором пахло пылью, остывшим кофе и чужими судьбами. Он налил мне воды в бумажный стаканчик. Я не пила. Я смотрела на фотографии, которые он разложил на столе: размытые снимки с камеры наблюдения, номерной знак, каменная стена склада, полосатая лента портового ограждения.
- Сальваторе Ла Манна, - сказал он. - Сорок один год, докер. Последние восемь месяцев он давал показания нашим людям по контрабанде. Во вторник около одиннадцати вечера его нашли у третьего причала. Одна пуля. Чистая работа.
- И что связывает с этим Тони?
Он молчал.
- Нико.
- Его машина. Камера на въезде в порт зафиксировала её в двадцать три двенадцать. Он выехал в двадцать три пятьдесят пять. Сорок три минуты. В это время и произошло убийство.
- Это косвенные улики.
- Это не всё. - Он достал из папки ещё один снимок и положил передо мной. Я наклонилась. На снимке был Тони. Он стоял у чёрных ворот, прямо под лампой, и разговаривал с высоким мужчиной в тёмном пальто. Лица мужчины не было видно: тот стоял вполоборота, и только по тому, как Тони слегка склонил голову, можно было понять, кто здесь главный.
- Это кто?
- Мы не знаем.
- Нико, не ври мне.
Он потёр лицо ладонями. Ему было двадцать девять, но в эту минуту он выглядел на сорок.
- Мы знаем, чьи это ворота, - сказал он наконец. - Склад номер четыре. Он принадлежит компании «Моретти Логистика».
Я не сразу поняла, что это значит. Не потому, что не знала фамилию. В Палермо её знали все, как знают название вулкана, до которого ехать четыре часа: никто не боится, но все понижают голос.
Моретти. Семья, которая контролировала порт. Семья, которая строила отели, финансировала школы и закрывала глаза там, где остальные открывали рот. Семья, имя которой в нашем городе произносили, как заклинание, - вполголоса и не к ночи.
- Мой брат охраняет отели, - сказала я.
- Знаю.
- Не склады.
- Знаю, Джу.
- Он не работает на Моретти.
Николо ничего не ответил. Он просто смотрел на меня, как смотрят на человека, которому нужно сказать правду, и не знаешь, с какого конца её взять.
И я поняла.
Я поняла, как понимают, что в доме нет воздуха: не умом, а лёгкими. Брат, который растил меня восемь лет. Брат, у которого всегда была чёрная машина и хорошие рубашки, и который ни разу не объяснил, откуда в двадцать восемь лет у начальника охраны отелей деньги на то, чтобы оплачивать мою учёбу без кредитов. Брат, который просил меня «не приходить к нему».
К нему. К человеку из тёмного пальто.
- Нико, - сказала я. - Кто этот мужчина на снимке?
- Мы предполагаем...
- Не предполагай. Скажи.
Он сглотнул.
- Данте Моретти.
За окном загудела какая-то машина, коротко и зло. Где-то внизу хлопнула дверь. А я сидела и смотрела на размытый тёмный силуэт, и мне казалось, что в моей жизни сегодня одновременно выиграли дело и проиграли всё остальное.
Я сказала себе: это ошибка. Тони - не бандит. Тони - человек, который до сих пор подбирает бездомных котов и рассказывает про них мне по телефону с таким видом, будто отчитывается за стратегическую операцию.
Но человек в тёмном пальто смотрел с фотографии, и мне казалось, что он видит меня.
Я сложила руки на столе, чтобы они не дрожали.
- Мне нужно найти адвоката, - сказала я.
- Ты и есть адвокат.
- Практикантка, - машинально поправила я. - Мне нужен тот, кто умеет воевать.
- Скалья?
- Скалья занимается гражданскими делами. Здесь будет другая война.
Николо откинулся на спинку стула.
- Джу, я должен тебя предупредить. Если ты пойдёшь по этому следу, ты узнаешь вещи, которые нельзя будет «развидеть». Люди вроде Моретти не любят, когда на них смотрят слишком пристально.
- Люди вроде Моретти, - сказала я, - не любят, когда их находят виноватыми. А я, видишь ли, не умею проигрывать.
- Я знаю, - тихо ответил он. - Именно этого я и боюсь.
Он проводил меня до выхода. На улице было уже темно, и на небе, над крышами, стояла абсолютно круглая луна, похожая на чью-то печать под приговором. От порта тянуло солью, дизельным топливом и чем-то сладким, нездешним, как будто где-то за стеной цвели лилии.
Я остановилась. Втянула воздух.
Нет. Это был жасмин. Просто жасмин.
Я так думала до тех пор, пока не заметила на другой стороне улицы чёрную машину с погашенными фарами. Старую, длинную, с низкой посадкой, из тех, что в Палермо можно увидеть раз в год на параде. Она стояла у фонаря. В салоне было темно, но я знала, абсолютно точно, как знают собственное имя: кто-то смотрит на меня оттуда.
Машина тронулась, когда я сделала шаг. Не рванула, не взвизгнула шинами. Просто поплыла прочь, тихо, как рыба по ночной реке, и исчезла за поворотом.
- Ты чего? - спросил Николо.
- Ничего, - сказала я. - Показалось.
В моей работе есть одно золотое правило: никогда не называй совпадение совпадением, пока не проверишь. Я достала из сумки блокнот и записала: «Среда. 21:47. Чёрная машина, длинная, старая. Номера не видно. Уехала, когда я вышла».
Потом подумала и добавила: «Тони. Серебряная цепочка. Что на ней висит?»
И ещё ниже, уже не как улику, а как приговор самой себе:
«Завтра я пойду к нему».
Я не знала тогда, что он ждёт меня уже давно.
/0/27434/coverbig.jpg?v=bcf2dcb07bea5b9de2ad914fe97abb4f)
Посмотреть больше комментариев в приложении
